Бесплатная,  библиотека и галерея непознанного.Пирамида

Бесплатная, библиотека и галерея непознанного!
Добавить в избранное


Все дело было в том, что Скотти с его зловещим молчанием и я с моим нежеланием влезать в серьезные сделки — оба мы снискали у местного населения жуткую репутацию честных людей, что в конце концов приносило нам больше выгоды, чем солидные доходы от отдельных сделок; несмотря на это, мою сестру приводили в бешенство известия о некоторых наших успехах в бизнесе. Если бы каждый из нас с ней занимал свое место, то сестра занималась бы бизнесом, а я — руководил «Союзом девушек».

Образование Скотти получил обыкновенное, но он избавился от своего шотландского в основном собственными силами. Если бы кто-нибудь позаботился о стипендии для него, Скотти бы, наверное, учился дальше; но доброжелателя не нашлось, и вскорости после окончания школы ему нашли работу у нас в качестве подручного в офисе, заставив его самостоятельно зарабатывать себе на пропитание.

Мое образование также было заурядным. Меня отправили в местную академию для детей благовоспитанных джентльменов — стоит ли говорить об этом больше? Это заведение было предназначено для ослабления и разума, и тела. Я не вынес оттуда никаких ценных знаний, хотя, с другой стороны, мне не принесли и особого вреда. Академия закрылась с того момента, как ее директор сбежал с мамзелькой из местной кондитерской лавки. Конец вполне закономерный, поскольку сие заведение удивительным образом сочетало в себе и сахарин, и дерьмо — необычайно высокие требования в классах и невообразимо низкие обычаи в спальнях. Даже в те юные годы я задавался мыслью: был ли наш руководитель когда-нибудь мальчиком? — и ответ не был однозначным. Я набрался той словесной мудрости, которая в подобных обстоятельствах обычно приходит к большинству неуклюжих подростков, и думаю, что это все же лучше чем ничего. Я покидал дом только в дни редких выходных.

Когда я прибыл в офис своего отца, Скотти уже приобрел неплохое положение и выработал себе очень необычный вид старого клерка, проработавшего в фирме с незапамятных времен. После моего прибытия он называл моего отца только мистером Эдвардом, так, как будто у него было солидное местечко в деле у собственного отца.

Но даже сейчас, когда он сидит на моей кровати, он никогда не обращается ко мне иначе как «мистер Уилфрид». Мы с ним практически одного возраста, но Скотти тогда уже был вполне сформировавшимся бизнесменом, в то время как я был всего лишь неопытным и неуклюжим юнцом.

С первого же раза я полюбил старину Скотти, но мой отец решительно пресек любые попытки наших дружеских отношений, памятуя о его происхождении. Тем не менее, когда смерть отца вовлекла все окружающее в пучину отчаяния, именно Скотти привел все в порядок. Наш старый главный клерк просто рыдал. И нам со Скотти, какими бы юнцами мы ни казались, пришлось его просто успокаивать. Каждый думал, что это он провел мой челн сквозь бурю, поэтому и рассказывал об этом повсюду, когда все было уже позади; но на самом деле это была заслуга исключительно Скотти.

Когда у меня началась астма, я вскоре понял, что это не повысит мои шансы в бизнесе. Теперь на меня вряд ли можно было положиться в плане повседневной работы. Даже в мои лучшие времена я не был идеальным аукционером. Быть хорошим аукционером — это дар Господен. Кроме того, я был несколько близорук и, очевидно, по этой причине разгневанные особи женского пола часто обвиняли меня в фаворитизме, поскольку не понимали, что я мог просто не разглядеть их ставки; другим неудобством была возможность свалить на кого-нибудь предмет, явно не представлявший для него интереса. Когда-то я продал целых пять лотов одному несчастному с сильнейшим насморком, прежде чем понял, что он не торговался, а просто пытался бороться с чиханием. Моей специальностью была оценка. Я мог оценить что угодно, кроме картин.

Когда доктор увидел, в какой я форме, он посоветовал мне взять себе партнера. Я попросил его ненавязчиво намекнуть моей семье, что дело требует привлечения еще одного партнера. Так он и поступил, и все было улажено. У моих домашних все еще сохранялся какой-то страх в отношении меня. Но с чем они не согласились — так это с тем, что партнером я избрал Скотти. Они надеялись, что мы возьмем кого-нибудь из чинов нашего графства, который желал бы поправить свое пошатнувшееся положение.

Так что, как я и предполагал, они подняли жуткий вой. Я признаю: да, Скотти ужасно зауряден; да, его вкусы в одежде просто прискорбны; да, его выговор непонятен; но он честен, прямолинеен, добр и очень энергичный работник, поэтому я настоял на его кандидатуре.

Не могу сказать, что я довел дело до ручки, так как наши клиенты в любом случае не вызывают агента на дом. Они и не делали этого, так что у меня лично никаких иллюзий на эту тему не было, даже если они и были у моей сестры. Одно дело, когда вызываешь людей как следует поработать; совсем другое — когда их приглашают просто разделить с тобой компанию. Не было никого, кроме Скотти, кто бы пришел сразу после очередного приступа астмы и присел рядом — а это неплохая проверка человека. Обычно он сидит молча, как квочка, умудряясь быть при этом удивительно общительным и дружелюбным. Поэтому я взял его в партнеры и, думаю, это была моя лучшая сделка. Для моей семьи свойственна одна странная особенность: они будут противиться чему-нибудь, помогая себе буквально зубами и когтями, даже если им нечего предложить взамен.

Скотти женился вскоре после того, как стал партнером. Думаю, что это должно отражаться на дружбе, даже если жена друга тебе нравится; тем более, что его жена мне не нравилась. Она была по-своему неплохой. Моя сестра считала ее весьма достойной девушкой. Она была дочерью местного предпринимателя. Считается, что аукционеры выше предпринимателей; я вообще не знаю, с кем предприниматели могут считать себя на одном уровне. Поэтому я предполагал, что такой брак даст сестре основания говорить о дальнейшем упадке бизнеса, но этого не случилось. Не правда ли, странно: меня не волновала заурядность Скотти, но вот его жену переносить я не мог; ее обыденность не волновала мою сестру, но все равно сестра не могла стерпеть этого. Женитьба Скотти оставила брешь в наших отношениях, правда, эта брешь была в таком месте, которое никогда не было слишком оживленным. Он был не Бог весть какой компаньон, но друг из него был неплохой.

После того как Скотти вошел в дело на правах партнера, я перестал заниматься рутинными делами, полностью переключившись на оценку. Эта часть бизнеса мне нравилась. Мне приходилось разъезжать по округе, встречаться с интересными людьми, особенно когда предстояло судебное разбирательство — я часто был необходим как эксперт-свидетель, — а это изрядная потеха, если у вас есть чувство юмора. То один, то другой судебный исполнитель вызывал меня для дачи показаний, и человек, для которого я был истиной в последней инстанции во время одного процесса, пытался смешать меня с грязью на другом. По завершении всего этого я потом ужинал с ними со всеми в «Георге» и владелец собственности, мой приятель, пытался все уладить. Не со «рой, конечно, поскольку я в любом случае знал, что у него есть, — ведь это я подбирал ему покупку на аукционе, а там попадались чертовски интересные варианты — но в общем он все улаживал, между нами говоря.

Так что все это было очень хорошо и очень мне нравилось; но судебные исполнители существовали сегодня, — завтра же их могло уже не быть, так что, хотя я их ужасно любил, пока общался с ними, ни с одним отношения не переросли в дружбу.

И все же в конце концов я кое-как начал вести оседлую жизнь вместе с Салли, книгами и радиоприемником; все говорили, что я стал жутко нелюдимым, хотя, видит Бог, я не был бы таким, если бы находился в приятном мне обществе. Боюсь, что именно по этим причинам я так часто страдал от астмы.

Я читал запоем самые разные книги. Я прочел очень много всяких теософских изданий, чего бы не сделал, живи я до сих пор в нашем доме, хотя комфорт здесь и ни при чем. Кое-что из прочитанного мне понравилось, кое-что — нет. Мне понравилась идея перевоплощения душ — это было лучшее из того, что я узнал; мысль о реинкарнации мне очень помогла. Моя теперешняя жизнь, похоже, выдыхалась, так что я поставил на следующую. И я думал о своих прошлых жизнях, когда мне было нечего делать.

После астматического приступа мне всегда было необходимо полежать денек-другой; бывает, что книги наскучат, а я никого не приглашал к себе в гости даже в лучшие времена, тем более сейчас, когда они были далеко не лучшими. Даже если бы кто-нибудь и пришел, я бы, наверное, не стал с ним разговаривать. Так что я лежал и думал, и удивлялся, и радовал себя попытками восстановить свои прошлые жизни.

Странно, что я, неспособный придумать фабулу рассказа во имя спасения собственной жизни, даже несмотря на мою любовь к наблюдению за людьми, тем не менее мог сочинить подробные и фантастические истории моих прошлых воплощений. Более того, поразмышляв над ними в течение дня, как это обычно случалось во время выздоровления после приступов астмы, я начинал мечтать о них, причем особенно ярко мне мечталось, когда приходилось принимать лекарства, содержащие наркотики. Я лежал в полудреме и вряд ли бы пошевелился, даже если бы весь дом был объят огнем. В этом состоянии, казалось, умом овладевала такая проницательность мысли, которая в других состояниях была просто невозможной. Обычно я просто скользил взглядом по поверхности и видел не далее поверхности кирпичной стены, и чувства мои были темны и неведомы даже для меня; я чувствовал противоречие между тем, кем я был на самом деле и воображаемым мной. Но, лежа вот так, под действием этих препаратов, я не испытывал никаких разочарований.

Странным в этом состоянии было необычное чувство вывернутой наизнанку реальности. Нормальные предметы находились далеко, вне пределов досягаемости, и ничего не значили; но в том, что я называл своим внутренним королевством, куда я переносился одним уколом иглы, мои желания становились законом, и я мог создать что угодно, лишь подумав об этом.

Я прекрасно понимаю, что люди принимают наркотики для ухода от реальности, предпочитая оставить жизнь ради несбыточных мечтаний и стараясь не прерывать поток воображения. Должен сказать, что многим обязан Декрету о запрещении опасных лекарств. В лучшем случае я могу сравнить свою жизнь с лишенной витаминов диетой, в которой была уйма всего питательного, но не хватало того, что называется здоровьем. Думаю, что мои проблемы действительно заключались в духовной цинге. Говорят, что у дурно ухоженных лошадей развиваются устойчивые пороки, такие, например, как битье копытами в стойле. Что касается моих наркотических снов и теософского чтива, то я начал, как говорил Питер Иббетсон, «грезить наяву». Я потихоньку понял прелесть дневного сна, и хотя он не приносил того же ощущения реальности, что и наркотик, я стал спать днем, и все чаще, дневной сон иногда переходил в ночной — тогда мне удавалось получить нечто стоящее.

Что я действительно делал, — так это занимался новым, в высшем понимании, чтением романов. Ведь обычно мы воспринимаем чтение романов как дополнение к нашей повседневности. Заглянув через плечо самого доброжелательного на вид пассажира, читающего в поезде, вы обнаружите, что он читает самый кровавый роман. И чем мягче кажется человек, тем кровожадней книга, которую он читает; а что касается незамужних дам, — … эх, да что говорить! Посмотрите на любого угрожающего вида индивида с заморским загаром на лице — и скорее всего окажется, что он читает что-нибудь по садоводству. Мне сдается, что триллеры созданы для витаминизации нашей духовной диеты. Конечно, основная трудность заключается в том, чтобы подобрать именно тот триллер, который тебе необходим. Можно представить себя героем похождений какого-нибудь викария, но героини в таком случае всегда кажутся такими глупыми. Постепенно я приобретал все больше опыта в составлении собственных романтических приключений, ощущая все меньшую зависимость от готовых сценариев. Я даже начал ожидать следующего приступа моей астмы, ибо знал, что с ним придет и наркотик, и тогда фантазии мои станут более реальными и сильными, и я «увижу жизнь» в самом ее необычном виде.

Я также развил свою способность «общения» с природными объектами. Первым моим опытом в этом деле стала Луна, с которой я общался во время моего первого приступа; затем я прочел несколько книг Алджернона Блэквуда и «Проекцию астрального тела» Мульдона и Кэррингтона. Это дало мне несколько новых идей. У Мульдона было слабое здоровье, и в моменты очередного приступа болезни он обнаружил у себя способность покидать свое тело. Астма так же нападает на организм. Мистики, которые постятся всегда, когда желают видений, и астматик, который спит на голодный желудок, если хочет видеть сон. Соедините все три компонента вместе: астма, наркотики и сон натощак — и у вас есть все условия для выскальзывания из телесной оболочки (так мне, во всяком случае, кажется). Единственным недостатком является то, что возможность вернуть душу обратно подчиняется закону вероятности. Если совсем честно, я не слишком бы огорчился, если бы мои душа и тело не встретились вновь — по крайней мере, теоретически, — хотя во время одного из случаев, когда такая возможность мне представилась, я боролся, как сам дьявол. Надеюсь, что я не сильно утомил вас; меня же мой рассказ изрядно развлек. В любом случае, всем не угодишь, так что каждый должен думать о том, как ублажить себя.



Глава 3

Но вернемся к моему повествованию. Я говорил уже, что моя способность к усложнению собственных реинкарнационных фантазий постепенно совершенствовалась. С одной стороны, это так, с другой — неверно. Она развивалась серией скачков. В течение какого-то времени у меня могло ничего не получаться, а затем неожиданно происходил рывок вперед. Далее следовала новая полоса неудач, сменявшаяся очередным прорывом.

Из теософской литературы я узнал, что наилучший способ вспомнить свои прошлые воплощения — каждый вечер, ложась в постель, возвращаться мысленно на день назад. Я попробовал, но, как мне показалось, ничего особенного в этом нет. Выходит так, будто вы на самом деле не возвращаетесь мыслями назад, а думаете о наборе разрозненных картин, составленных в обратном порядке; а это не одно и то же. По крайней мере, я это попробовал, а если кто-нибудь делает по-другому — что ж, я бы с удовольствием ознакомился с его методом. Я лично считаю, что большинство вышеупомянутых методов — чистой воды шарлатанство.

Меня всегда восхищал древний Египет, а поскольку в воображаемых картинах любая фантазия бесплатна, мне было приятно представлять, будто бы в прошлом своем воплощении я был египтянином. Но между моим тогдашним и теперешним воплощением существовал большой разрыв во времени, в течение которого я спал вечным сном в обществе могильных червей (что было не самым лучшим времяпровождением); так что я решил, что когда-то также был алхимиком, который, естественно, изобрел Философский Камень.

Однажды воскресным вечером я вместе со всей семьей отправился в церковь (обычно я иногда делаю это во имя мира и спокойствия в бизнесе — это вообще необходимо делать, если живешь в столь тесном кругу). В церкви был заезжий пастор, весьма недурно читавший проповеди. Я никогда и не подозревал ранее, насколько замечательная литература — эта старая англиканская Библия. Нам рассказали главу о перенесении в Египет, и золоте, и ладане, и мирре, и Трех Великих Мудрецах родом со Звезды, и нравилось мне все это. Придя домой, я отыскал подаренный мне на Крещение томик Библии, которую я с тех пор ни разу не открывал, разве что под настроение, и прочел обо всем этом.

Я прочел также о Моисее, набиравшемся мудрости у египтян, и о Данииле, постигавшем мудрость в пределах Вавилонских. Все мы слышали достаточно о Данииле в клетке со львами, но никому из нас ничего не известно о Данииле как Белтешаззаре — главном чародее царя Вавилона, сатрапа Халдейского. Заинтересовало меня также странное течение битвы царей, четверо против пятерых: Амрафеля, царя Шинарского; Ариоха, царя Эллазарского; Хедорлаомера, царя Эламского и Тидаля, царя всех народов. Я ничего не знал о них, но их имена были восхитительны и музыкой звучали у меня в голове. Там был и еще более необычный случай с Мелхиседеком, царем Салема, священником самого великого Господа, который вышел встречать Авраама с хлебом и вином, когда битва уже была закончена и все цари нашли свою смерть в топях. Кто был тот священнослужитель забытой веры, которого так почитал Авраам? Я должен признать со всей откровенностью, что многие достойные мужи Ветхого Завета отнюдь не вызывают у меня восхищения; но этих я находил удивительными. Так в моей коллекции появилась халдейская инкарнация во дни Авраама.

Но затем мои попытки постигло разочарование. Я увидел объявление относительно лекции о метемпсихозе, которая должна была состояться в местной секции Теософского общества; посетив ее, я понял, что она мне понравилась. Но когда наступило время вопросов и ответов, одна дама встала и сказала, что она является реинкарнацией Ипатии, а председательствующий поднялся и сказал, что это невозможно, поскольку Ипатия уже перевоплотилась в миссис Безант; по этому поводу дама начала спорить, а организаторы лекции устроили игру на фортепиано, с тем, чтобы заглушить ее голос; так. что домой я возвращался буквально с поджатым хвостом и, вернувшись, выбросил на свалку Хедорлаомера&Со.

После этого некоторое время я испытывал легкий стыд, вспоминая свои перевоплощенческие фантазии. Одновременно возродился мой старый интерес к общению с Луной. Маленькая речка под моими окнами была приливной, и по голосу прилива можно было заключить, что он делал там, на берегу. Как раз над нашим садом находилась плотина, служившая отметкой максимальной высоты прилива. Когда прилив был высок — стояла тишина; но низкий прилив производил изумительное впечатление серебристого водопада. В такое время определенно чувствовался столь любимый мною запах моря, хотя я подозреваю, что во всей своей полноте он сюда не доходил. Доктора всегда приводило в замешательство то, что я, отъявленный астматик, хорошо переносил жизнь у воды; впрочем, он отнес это на счет моря. Хотя на самом деле я считаю, что моя астма началась вследствие моих дьявольских дрязг с моей семьей и что первое облегчение я почувствовал, лишь убравшись на конюшню и хлопнув за собой дверью. В конце концов, астма и бронхит — это не одно и то же. В действии болезни нет ничего неверного. Все дело в том, что ваши мышцы — сгибатели и разгибатели — не могут достичь согласия в том, чтобы заставить ваши кузнечные мехи работать нормально.

Так или иначе, мне нравился запах морских водорослей, доносившийся до меня вместе с низким приливом; туман, поднимавшийся над водой, оставался в глубокой лощине и никогда не достигал моих окон; под лунным светом он напоминал водную гладь, лагуну, на которой, подобно мчащимся в полный ветер парусникам, были видны кроны деревьев. А когда прилив отступал вглубь залива, и соленая морская вода вытесняла пресную, заставляя ее подыматься у плотины и открывать створы шлюза, — в голосе крутящейся водоворотами воды слышались странные клокочущие нотки; это был неумолчный, спорящий с самим собой голос вечной ссоры моря и суши.

Я привык слушать, как воды суши пытались вытолкнуть обратно морские; и мне пришло в голову кое-что прочитанное мной относительно археологии нашего края — ведь этот кусочек мира когда-то был затоплен морем. Там были песчаные морские банки, подымавшиеся, подобно островам, среди соленых болот; там были морские фарватеры через болотистую топь, открывавшиеся в наивысшей точке прилива, поскольку вся здешняя земля была покрыта осадочными породами, принесенными с холмов Уэльса местными реками. Если банки будут продолжать свое наступление на залив, солончаковая жижа во время прилива будет глубиной не менее шести футов. Когда-то Голландец Вильям насыпал эти банки; и однажды они прорвались. Тогда вода дошла прямо до нашей церкви. Вот почему в Дикмауте есть плотины, шлюзы которых открываются только в половину воды.

Между нашим городком и морем лежат солончаки, да и сам город примостился на первых клочках подымающейся земной тверди. За городом находится заросшая лесами возвышенность, по которой проходит дорога в город. Возвращаясь по ней в сумерках, видишь покрытые туманом болота, миля за милей; а когда светит полная луна, они настолько смахивают на водную гладь, что невольно думаешь, будто море вновь решило поглотить эту землю.

У меня всегда вызывало странное возбуждение история земли Лайонес, ушедшей под воду вместе с церквями, которые все еще вызванивают свои призрачные мелодии под толщей воды. Недавно я отплыл из Дикмаута на лодочную прогулку и отчетливо видел в неподвижной прозрачной глубине отлива стены и башни древнего монастыря, погрузившегося в пучину одной штормовой ночью, когда река сменила свое русло.

Я много думал также об одной бретонской легенде, повествующей об исчезнувшем городе Ис и о его великих волшебниках; там говорилось о том, как однажды предательством выкрали ключи от морских ворот города и о том, как море вошло в город и затопило его. Меня интересовало: в чем была загадка Карнака, какие тайны хранил наш Стоунхендж, кто были люди, построившие их, и зачем они это сделали? И казалось мне, что существовало две религии, одна из которых была религией Солнца, а вторая — Луны; я представлял, что моя любовь к луне и к морю была более древней и что она была чуждой другим так же, как они чужды нам. И верилось мне, что друиды, первосвященники культа Солнца, должны были смотреть на странные морские огни забытой веры так, как мы сейчас смотрим на дольмены и древние могильные курганы.

Мне пришло в голову (сам не знаю, почему), что те, кто обожествлял Луну и Море, разжигали большие костры у самой верхней кромки прилива, и приливная волна, набегая на берег, уносила эти костры с собою. Иногда, не чаще раза в год, я видел движущиеся цепочки огоньков, мелькавшие в голых скалах. Черные скалы были покрыты глубоководной слизью, гигантскими раковинами и впечатляющего размера ракообразными, которые не могли более испугать рыбака, и было над всем этим колышущееся пирамидальное свечение, голубоватое от морской соли. И медленные волны восходящего прилива лениво лизали скалу и шипели, и чернели внизу, пока самый большой из огненных столбов не падал, искрясь, в воду; и после этого все вновь было неподвижно, за исключением медленного колебания черных волн, вновь накатывавших на скалы, уносивших обратно в бездну оставленных было гигантских ракообразных и моллюсков. Иногда эти видения, открывавшиеся внутреннему взору, приобретали для меня странную реальность и значимость. В этих видениях я мог ощущать то, что редко удается во сне, — я чувствовал особый, острый запах горящего дерева, погашенного морской водой.



Глава 4

Дела мои шли как обычно, не хуже, не лучше; в общих чертах я начал лучше разбираться в своих мыслях, особенно после одного поистине дьявольского приступа астмы, который случился со мной в тот мартовский день, когда подводились квартальные итоги, и у нас, как обычно, было особенно много работы. Тогда я испытал очень необычное ощущение: доктор счел необходимым ввести мне полную дозу наркотиков, помня о впечатлении от моего последнего приступа и не дожидаясь, пока я войду в критическое состояние, так что я лежал, почти полумертвый, равнодушный ко всему, и наблюдал в полудреме странные видения.

Мне казалось, что я покинул свое тело, совсем так, как это описывает Мульдон, и чувствовал что я нахожусь на солончаках подле Белл Хед. Я помню, что заметил с удивлением: вместо темной грязи речных наносов, которая лежит там сегодня, я обнаружил твердые и плоские желтые песчаные банки. Очевидно, здесь не было морских дамб; просто вода была там, где была вода, а суша — там, где суша, вместо той болотистой жижи, которую мы видим сегодня.

Казалось мне, что я стою на выступе скалы в окружении гнездящихся морских птиц, а прямо над моей головой на высоком шесте находится корзина-с легковоспламеняющимися дровами. Позади меня на узкой полоске берега лежал небольшой ботик, скорее даже весельная лодка, в точности похожая на изображение старой рыбацкой лодки из исторических книг. Я стоял возле маяка, готовый зажечь его, как только появится корабль, проходящий фарватером сквозь болота; и мы ждали этот корабль денно и нощно, мы высматривали его — ведь он должен был вернуться из дальнего морского путешествия — и мне это ожидание уже порядком надоело. Вдруг сквозь морской туман и опускающиеся сумерки я увидел этот корабль неожиданно близко. Это было длинное, низкое судно без привычной палубы для гребцов и с единственной мачтой. На ней развевался большой пурпурный парус, на котором малиново-красным был вышит дракон.

Когда судно приблизилось, я закричал — ведь зажигать маяк было слишком поздно. На корабле быстро спустили парус и скомандовали табанить веслами, одерживая судно прочь от песчаной банки. И в тот момент, когда корабль проплывал мимо меня на расстоянии броска, я заметил женщину, сидевшую в резном кресле на кормовом возвышении. На коленях у нее лежала большая книга. Согласно движению паруса она медленно подняла голову, и я заметил, что у нее было бледное лицо, пунцовые губы и длинные темные волосы, напоминавшие морские водоросли в период отлива. Золотая, украшенная драгоценными камнями лента охватывала ее волосы. Те несколько мгновений, когда корабль отворачивал от банки, я смотрел в ее лицо, а она — на меня, и глаза ее были странными, как у морской богини. Я вспомнил, что корабль, который мы ждали, должен был привезти из далекой заморской земли странную жрицу. Жрица была нам необходима для отправления нашего культа, ибо море разрушало дамбы, и затопляло земли, и было сказано нам, что она владела магической силой, способной обуздать море. Вот, думал я, морская жрица, которую мы так долго ждали. И смотрел я на нее, и она смотрела на меня.

Но вот она проплыла на своем корабле мимо меня и исчезла в тумане и надвигающихся сумерках, и я знал, что она направляется к высокому холму, возвышающемуся посреди устья реки в нескольких милях вглубь острова. На вершине холма находился посвященный Солнцу открытый каменный храм и неугасимый огонь; но под храмом была морская пещера, в которой поднимающаяся вода смывала жертвы, привязанные живьем к поверхности скалы. Ходили слухи, что Жрица Моря потребует многих жертвоприношений своей богине, и я поверил в это, когда увидел ее холодные странные глаза.

Но тут пришло время собраться с силами и помочь Скотти с составлением квартального отчета, так что времени на мечтания о Жрице Моря или о чем-нибудь другом больше не было.

Когда-то во времена моего дедушки жил один пожилой джентльмен по фамилии Морган, который владел большими угодьями в нашей округе. Умирая, он завещал свою собственность нашей фирме как агенту по доверительному управлению. После него все дела перешли к его сестре. У сестры, немолодой уже женщины, была компаньонка (по-моему, племянница) — с виду, чужестранка, предположительно французских кровей. Сами Морганы, как явствует из их фамилии, с какого-то времени считались уроженцами Уэльса; в любом случае, всегда казалось, что их корни далеко отсюда, хотя жили они на этой земле очень давно, из поколения в поколение. Так вот: в своем завещании старая леди отписала все своей компаньонке (что само по себе не лишено смысла, ибо, будучи последней в роду, она не имела более ни одной родной души на этом свете). Единственным условием завещания было принятие компаньонкой фамилии Морган. Компаньонка, которую всегда называли мисс Ле Фей, согласилась с этим условием и теперь звала себя Ле Фей Морган. Естественно, соседям было не под силу справиться со столь трудной фамилией и, когда отошло в мир иной поколение, лично знавшее мисс Ле Фей, их наследники стали звать ее просто мисс Морган toute courte.

Мой отец, действуя от имени и по поручению мисс Морган Первой, заложил все сельскохозяйственные угодья, описанные в последней воле старого полковника Моргана, и купил участки в Дикмауте, уповая на то, что в скорости это будет развивающийся приморский город, — ведь железная дорога уже достигла нас, и ожидалось, что ее протянут дальше к побережью. Но, как это всегда случается, на тот момент произошла какая-то заминка в строительстве железной дороги и она осталась там, где была. Так что оказалось, что отец продал все, что чего-нибудь стоило, приобретя взамен не стоившее ничего. Счастье его, что к тому времени старая леди умерла, не то, помяните мое слово, он бы выслушал от нее по сему поводу немало неприятных вещей.

В предвкушении ожидаемого приморского бума в каждой части Дикмаута отец выстроил целые ряды и террасы претенциозных семейных особняков. Здесь были магазины и ужасно грязная аркада для так и не появившейся железнодорожной станции; здесь было также и место для корабельного пирса, который, хвала Господу, так никогда и не был построен. С развитием автомобиля Дикмаут несколько воспрянул духом, так что мы в конечном итоге продали за приемлемую цену практически все; но к тому времени, как мы закончили все тамошнее строительство и благоустройство (ибо мой отец был действительно пророком Иеремией для всех, кому было по душе строительство на скорую руку), эта недвижимость принесла нам еще одну маленькую, но стоящую прибыль. Компаньонке, которая была бы достаточно богатой, если бы имела все то, что ей отписала старая леди, хватило лишь на то, чтобы кое-как сводить концы с концами и одеваться в черный бомбазин.

К тому времени, как мы отдали все в аренду на двадцать один год по смехотворной цене, железная дорога собралась с силами и сделала последний рывок, и наши семьдесят пять фунтов арендной платы, поменяв хозяина, превратились в четыре-пять сотен. Но всему есть конец, даже аренде; теперь был наш черед платить. Я нашел возможность выслать мисс Морган Второй несколько чеков на приличные суммы за последние пару кварталов; складывалось впечатление, что у нее на склоне лет наконец-то появится некоторый достаток как компенсация за годы поста и нищеты в зрелом возрасте. Теперь, когда доходы от аренды падали, нужно было что-то делать с этой недвижимостью. Я не думал более, что содержание этого стада белых слонов, разведенных моим отцом, имело хоть какой-то смысл. В действительности, некоторые из них предупредили возможность продолжения аренды, развалившись по собственной инициативе. Остальные понуро направлялись в родные стойла, чтобы там закончить свои дни (или что там еще делают белые слоны, когда чувствуют, что осталось им немного). Я заплатил старой леди приличную сумму за место, отведенное под морской пирс, и совсем уж по-царски рассчитался за эту убогую аркаду, последние пять лет стоявшую в ограждении табличек, предупреждавших о возможности обвала здания. Тем не менее я не счел нужным продавать что-нибудь еще, поскольку знал из внутренних источников, что железную дорогу собираются электрифицировать. Я надеялся, что смогу заключить сделку с мисс Морган, а затем, совместными усилиями отыскав средства для реконструкции, поделить наши с ней доходы. Для нее это была бы отличная сделка, ведь мы ставили бы ее в известность по поводу любой мелочи в развитии событий. Вот как живут агенты по продаже недвижимости — клюешь понемногу и отщипываешь, и вновь клюешь — и так без конца.

Мой отец поддерживал благословенных белых слонов арендными вливаниями, насколько это было возможно. Аренда с обязательством ремонта — странная штука, когда человек фактически должен тратить собственные деньги на ремонт чужой собственности (ведь когда срок аренды подходит к концу, никто на такие расходы не идет). Отец также верил, что кладку из дешевого кирпича можно скрыть под тонким слоем цемента. Это может быть оправдано при условии, что вы используете хороший цемент, который намертво держится на кладке; но если хорошего цемента вы не кладете (естественно, моему родителю и в голову бы не пришло использовать хороший), все пойдет трещинами в первую же морозную ночь, а с первым же сильным порывом ветра — отлетит. Бедняги, взявшие эти дома в аренду с обязательством ремонта, влезли в весьма убыточное дельце.

В общем, и дома, и аренда угасали на глазах, так что с этим было необходимо что-то делать. Скотти собирался в Лондон, где он должен был свидетельствовать на судебном заседании по делу одного моего клиента; я предложил ему позвонить мисс Ле Фэй Морган и поделиться с ней моей идеей относительно реконструкции собственности вместо ее продажи. Мой опыт гласит, что сказанное женщины воспринимают лучше, чем представленное в письменном виде.

Скачать книгу: Жрица моря [0.26 МБ]